ххх

сюжетправилазанятые внешностисписок персонажейспособностирасынужныеорганизации
Трентон ждёт каждую неприкаянную и мятущуюся душу, всякого избитого жизнью и подавленного обстоятельствами, непонятого, с разбитым сердцем или без, измученного кошмарами или явью. Чтобы каждый отвергнутый и одинокий нашёл здесь свой дом.
ElizerIvorReynard

date & information

США, Нью-Джерси, Трентон. Осень, 2018. В городе дважды зафиксировано появление барьера неизвестной природы происхождения, ставящего под угрозу жизнь представителей магических рас. Есть погибшие, на месте возникновения последнего барьера уже работает команда специалистов.
Я была подростком каких-то десять с небольшим лет назад: точно так же пропадала по клубам, гуляла с плохими мальчиками и не отказывалась покурить косячок, но все равно решительно не понимала сложившуюся теперь с Элинор ситуацию. Наркотики, серьезно? Мало нам было истерических припадков, хлопаний дверями и проблем со способностями, теперь она решила, что пора загреметь в какую-нибудь клинику с зависимостью. Потому как в то, что «лекарство» было прописано специалистом, я решительно не верила. Она могла мне хоть на иконе поклясться, и все равно это было бы ложью... читать дальше

Lost soul

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Lost soul » come what may [прошлое и будущее] » is this love?


is this love?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

is this love?
Did you think this was smart
Making love in the dark?

https://i.pinimg.com/564x/74/1e/a6/741ea635b02e7669098a2110f2559dab.jpg

Governors - Is This Love

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДАТА И МЕСТО

Aimeric & Dominic Novak

19 июня 2009

СЮЖЕТ

The thinking you are the better man
The danger I don't I understand
The way I have to ask you
Is this love?

Отредактировано Aimeric Novak (2018-09-15 22:41:48)

+1

2

Музыка долбит в уши, а в глазах Доминика отражается неоновый свет. Здесь жарко и душно, тошнотворно пахнет кальянным дымом, потом и чьими-то отвратительным духами. Смесь жженого сахара, молочной вишни и сотни разгоряченных тел. Мы смотрим друг на друга в упор, и краем уха в оглушающем вое музыки я слышу очередную мерзотную шутку. Она не злая, нет, просто задевает во мне что-то такое, что я предпочел бы оставить внутри. Доминик улыбается за меня, за нас двоих, ему всегда удавалось это гораздо лучше, чем мне. Я тоже улыбаюсь - одними глазами. Он понимает, ловит эту улыбку, и, кажется, даже прячет ее во рту, запивая последним шотом из опустошенного настольного сета. Музыка сливается в кашу, какой-то неясный фон, и я смотрю по сторонам, размышляя, как бы пережить остаток вечера в этом адском человеческом блендере.
Доминик встает и едва заметно трогает мою руку. Так, чтобы не увидели другие, но четко почувствовал я. На нашем с ним языке это означает "сейчас вернусь", и я понимаю, что он пошел за очередной порцией алкогольного яда. Окей, если он думает, что это поможет. Провожаю взглядом его задницу, обтянутую узкими джинсами. Настроение у меня на редкость ни к черту. Весь вечер ловлю украдкой взгляды какого-то мудака, который не отлипает глазами от моего брата. На вид постарше нас, вроде симпатичный, но есть в нем что-то отталкивающее. Иногда кажется, что такое идет изнутри. Какое-то уродство. Может, я не объективен, но мне как-то похуй, и я выискиваю его глазами в толпе, беспокойно теребя пальцами стеклянную стопку. Не знаю, почему это так меня бесит, но усидеть на месте от чего-то очень сложно.
Брата все нет, а мне душно, тошно и невыносимо. Хочется курить, поэтому я встаю из-за стола, протискиваюсь мимо сосущейся парочки наших "старших" друзей и направляю свое бренное и изможденное тело к черному выходу. В толпе на всякий случай ищу близнеца глазами, но, похоже, у барной стойки опять очередь из желающих, и он застрял там надолго. Думаю, мы не потеряемся, он догадается, где меня искать – есть у него такой дар. Находить меня за стиральной машиной, когда становится очень страшно в грозу, забираться в шкаф, пахнущий маминой шубой и, почему-то, лавандой. Говорят, это и есть синдром близнецов. Не знаю, я в это все не верю. Единственное, во что я верю – это в него.
Когда я толкаю тяжелую железную дверь, прохлада обдает мое лицо и обжигает горло. Приятно вдохнуть полной грудью после какофонии ароматов душного клуба. Двор здесь – темный прямоугольник в тупике, освещенный тусклым светом наружной лампочки. Еле слышно доносится музыка, в остальном же здесь тихо – почти перевалило за полночь, и город постепенно засыпает. Приятно. Достаю сигареты с зажигалкой и закуриваю, ощущая спасительное успокоение. Мне вредно волноваться. Так говорят.
Внутренняя дверь хлопает, и я чувствую острый укол радости – наверное, до брата дошло все-таки, где я, и он… Но нет. От разочарования поворачиваюсь к двери спиной и впиваюсь взглядом в темный угол двора, всем видом показывая, как меня интересует какой-то подгнивающий деревянный ящик. Возможно, туда кто-то блевал. Похер, я не буду смотреть на мудака, который пускал слюни на моего брата, может катиться к черту.
- Прикурить не найдется?
Молча протягиваю ему зажигалку, даже не глядя. Он что-то еще говорит. Наверное, «спасибо», я не слушаю. Ящик. Меня интересует только он. Где же Доминик?..
- Кто-то обидел? – а нахуй бы тебе не пойти? Молчу.
Пальцы! Его омерзительные пальцы на моем плече. С шумом выдыхаю, раздувая ноздри, и крепко сжимаю зубы, чтобы не закричать. Пальцы. Чертовы чужие пальцы трогают меня. Это тошнотно, но он, кажется, ничего не замечает.
- Отличная задница. Я бы потрогал ее поближе…
И мне в зад упирается что-то. Твою мать. Ебаный извращенец. Чувствую, что меня вот-вот вырвет. Он разворачивает меня лицом к себе, и я, все еще не поднимая глаз, вижу то самое, топорщащееся у него в джинсах. Это так отвратительно, омерзительно, ужасно, что я давлюсь дымом и начинаю кашлять, одновременно пытаясь справиться с тошнотой. Хочется закричать, но горло саднит. Он держит меня двумя своими клешнями за плечи, и все, что мне удается – неслышно прохрипеть что-то типа «оставь меня в покое». Хочется ткнуть горящей сигаретой ему прямо в шею. Выше ворота черной рубашки. Прожечь кожу, чувствовать, как она будет вонять. Может, хотя бы тогда он меня отпустит? Голова кружится. Кажется, я готов отключиться. Он что, блять, вообще ничего не замечает? Несет какую-то ахинею, а пальцы все бегут и бегут по мне… Господь, если ты есть, просто дай мне вырубиться прямо здесь, я не знаю, что делать. Он или пьян или обдолбан, я не знаю, не знаю, не знаю…
Но спасительно распахивается дверь за его спиной, и я точно знаю, что теперь все будет хорошо.
Обязательно.
Доминик.

+1

3

Середина две тысячи девятого – я молод, пьян и абсолютно счастлив, потому что у меня великолепные друзья, портвейн с «Севен Апом» по вкусу похож на «Скиттлс», а Эмерик сидит здесь, совсем рядом. Он не такой, как все, даже не такой как я – он совсем неземной, я всегда шучу, что над ним родители старались лучше. Когда кто-то отпускает шутку, перевожу взгляд на брата, чтобы посмотреть на его реакцию, а потом улыбаюсь за нас двоих, сжимая пальцами его  плечо. Басы гудят так, что я чувствую их где-то в сердце, а наша компания отправляется на танцпол. Вру, что сейчас приду, чтобы меня не начали уговаривать. С Эмериком такой номер ни за что не пройдёт, но, в отличии от него, если в первый раз я могу отказаться спокойно, то во второй сомневаюсь, а с третьего и вовсе начинаю считать, что действительно этого хочу.
Неон отражается в волосах. Равнодушие ко всем неизвестным велико настолько, что не замечаю толпы, пробираясь к барной стойке. Мне надо закинуться чем-то полегче и подешевле – люблю виски с колой, с колой даже стрёмный виски будет казаться вполне ничего. Не замечаю даже очереди, в которую попал, потому что в мыслях тревожусь о близнеце – такое неприятно-сверлящее чувство, будто  что-то происходит неправильно. Смотрю на Эмерика издалека и ловлю успокоение, потому что вот он, мой долговязый и красивый, как греческий бог, брат. Нам правда повезло, наверно, это в мать – идеальная кожа, которой подростковые изменения коснулись лишь постольку поскольку, и быстро прошли. Удивительно, что снаружи Эмерик выглядит гораздо мрачнее, чем я, но внутренне всё совершенно наоборот. Нет, порой его посещают дурные мысли и скверное настроение, но суть души по-прежнему остаётся светлой. У меня наоборот – я чаще развязен и весел, но в основе ощущаю что-то хтоническое и недоброе.
Какой-то парень с танцпола случайно задевает меня, наотмашь заехав между лопаток. Оборачиваюсь, смотрю на него серьёзно, а потом улыбаюсь – забей, всё в порядке. Чувство тревоги усиливается и я снова бросаю взгляд на Эмерика, мирно ждущего за нашим столом, но не нахожу его. Как же так? Мне срочно надо увидеть его, чтобы успокоиться, боюсь, что что-то происходит неправильно. Теперь толпа перестала казаться такой незаметной, я продираюсь сквозь неё, как через заросли кустарника, преградившего дорогу к выходу. Чья-то рука цепко хватает мою, но я лишь раздражённо откидываю её от себя, даже не разобравшись. Это не рука Эмерика, и этого мне вполне достаточно. В мигающих лампах танцпола лица едва различимы, приходится ориентироваться по одежде – по пути высматриваю точно такую же джинсовку, как у меня. Просто на всякий случай, хотя брата явно следует искать в другом месте.
Голова мутная, как и мысли, алкоголь здорово путает меня, но распахнув дверь, ведущую во двор, мысли вдруг приобретают ясность. Время будто бы замедлилось сейчас, когда ветер ласково погладил меня по щеке, окружая благословенной тишиной улицы. Это спокойствие длится всего пару мгновений. Здесь Эмерик и какой-то левый чувак, нахально лапающий его как себя самого.
- Эй! – вот теперь то хтоническое, что кроется в самых глубинах, поднимается наружу. Я вижу, что Эмерику плохо, ещё немного и его стошнит, хотя, в отличие от меня, близнец трезв. Не знаю, что на меня нашло, но я просто накинулся на этого парня без промедлений – мне не хотелось давать ему возможности обдумать свои действия, я то свои не обдумывал. Пожалуй, мне даже хотелось, чтобы он встал и пригрозил надрать мне зад – если честно, я не был уверен, что мог бы победить в этой схватке один-на-один,  но жаждал вбивать свои кулаки в его мерзотное лицо.
К сожалению, этот тип настолько обдолбан, что замирает, не веря собственным глазам – теперь мальчика, которого он лапал двое. Как так? Он некоторое время неопределённо описывает в воздухе круги пальцами, потом поднимается, шатаясь как медведь, не вовремя проснувшийся ото спячки, и проходит к двери, стараясь держаться подальше. Несмотря на желание переломать ему пальцы, я молча провожаю обдолбанного взглядом – ему лучше уйти. Не оборачиваясь к нам спиной, он входит в клуб и медленно закрывает дверь. Я жду, пока не слышу характерный стук, и сразу же прижимаю к себе брата.
- Ты в порядке? Что произошло? – как в детстве. – Убью, если ещё раз увижу, что он к тебе подошёл.
Сердце Эмерика бьётся так часто, чувствую его как своё и с размаху бью бетонную стену за ним, выплёвывая оскорбление.
- Урод, - костяшки пальцев немного саднят и я уже начинаю сожалеть, что отпустил того парня просто так. Теперь мне хочется отпинать стену, но вместо этого я стискиваю зубы и прижимаю Эмерика ещё крепче.

+1

4

Спасительное появление Доминика. Какое-то движение, я почти ничего не вижу в пятнах перед собственным взором, но явственно различаю самое главное. Это спасительное нападение на моего обидчика. Спасительный Доминик. Чувствую, как что-то темное внутри него поднимается, грозя затопить, но он удивительно владеет собой. Ублюдку действительно повезло, что мой брат не потерял голову, и разрешает ему уйти не избитым, в собственных соплях и крови. На секунду я чувствую вспышку гордости и чего-то еще, в чем не готов пока разобраться. Оно просто есть. Он рядом.
Утыкаюсь носом близнецу в плечо, пытаясь унять головокружение и тошноту. Его спасительные объятия. Осознание того, что брат пришел, что мерзкие чужие пальцы больше не тронут меня, вызывают невероятное облегчение. Кажется, я снова могу дышать. А разве могло быть иначе? Мы – одно, он всегда чувствует меня, так же, как и я его. Мы всегда знаем, когда с другим произошло что-нибудь нехорошее, это чувствуется кожей и каким-то особым чувством. Некоторые называют это интуицией. Не знаю, тут куда ни плюнь - волшебство с фокусами, магия и все такое. Мы не из этих, и все, что мне нужно - брат.
Он пахнет сигаретным дымом, потом и новенькой джинсовой курткой. Вбираю в себя этот запах, укутываясь в него, как в спасительное одеяло. Я спасен им. Не знаю, что было бы, если бы он не пришел, но это совершенно невозможно. Он всегда найдет меня. Всегда вытащит из самой страшной и липкой темноты, всегда будет рядом. Так же, как и я с ним.
Мы по ошибке родились в разных сосудах, но я-то знаю, что на самом деле мы – одно целое. Одинаковые внешне, но разные снаружи – две части одной души. Я не существую без него, а он без меня. Мне так тепло от этого, что хочется расплакаться в его руках от облегчения и счастья. Вместо этого шумно дышу, чувствуя тепло собственного дыхания у него на плече. Мой. Твой. И никак иначе.
Не знаю, что сказать ему, и нужно ли вообще что-то говорить. Он читает меня, как открытую книгу, как если бы мысли из моей головы транслировались прямиком ему. Обычное явление.
Хрусть.
Удар в нескольких сантиметрах позади моей головы. Тоже привычно, но я все равно морщусь, словно бы это на моих костяшках вот-вот выступит кровь. Я бы слизал ее, забрал языком, чтобы почувствовать вкус. Даже это у нас одно, не замечал ли? Кое-как слегка отстраняюсь и смотрю хмуро, исподлобья. Тем взглядом, который он, я уверен, знает не хуже меня. Мне не нравится, когда он делает себе больно. Мне не нравится его тяга к саморазрушению. Поджимаю на мгновение губы, а после нахожу в себе силы, чтобы сказать:
- Больно быть не должно.
Чувствую себя виноватым. Он злится из-за меня, из-за того, что мне сделали плохо. Вжимаюсь в него, как могу, чувствуя, что все еще немного дрожу. Мне стыдно и горько, я совсем не заслуживаю этого внимания, мне совсем не нужно, чтобы он чувствовал боль из-за моих проблем. Если бы не его крепкие объятия, я бы провалился куда-то в бездну. Но здесь есть не только я, здесь целое мы, и сегодня я ему более чем обязан.
- Все в порядке. В порядке, правда. Спасибо.
Говорю сбивчиво, куда-то в район плеча, насколько позволяют наши тесные объятия. Он пахнет так притягательно, что у меня снова кружится голова. Но на этот раз все совсем иначе. Мне не страшно так, как было, когда этот урод лапал меня и пытался зажать между своим телом и бетонной стеной. Это же Ник, как с ним может быть плохо?
- Он… он меня касался. Ужасно. Я не хочу, не хочу, понимаешь?
Не могу выразить свою мысль яснее, сердце и не думает успокаиваться, а в голове крутится невыносимое желание мыться. Залезть под душ и тереть кожу в горячей воде мочалкой до тех пор, пока не смою с себя это блядское ощущение чужих липких рук. Он, этот обдолбанный мудак, испачкал меня невидимой грязью. Мерзко. Не нужно даже говорить об этом, чтобы Доминик понял. Он слышит это в моих мыслях, понимает по биению сердца и неравномерному дыханию. В этом нет никаких сомнений. Меня страшат собственные мысли, они скатываются во что-то непривычное и странное, что-то, что я чувствую не в первый раз, но догадываюсь, что так быть, вроде как, не должно. Чувствует ли он то же, что и я? Не решаюсь спросить. Напряжение сводит где-то внизу, мне становится жарко и стыдно, а ведь я даже не пил этим вечером. Все это идет изнутри, все грязные, такие неправильные, может быть, желания. Разве можно в таком признаться?
Но ведь он – это я.
- Это можешь делать только ты.
Отстраняюсь, чтобы снова посмотреть на него. На этот раз почти испуганно, действительно устыдившись своих порывов. В чем дело? Это нормально. Только он может меня касаться - я сказал то, что думаю. Только его руки я хотел бы чувствовать на своем теле, только его… Сглатываю. Это отдает чем-то таким неправильным, но, в то же время, кажется и таким естественным. Как может быть иначе? Его лицо такое же, как и у меня, и ощущение, что я смотрю прямо в себя, в свои собственные глаза, переставая замечать окружающий мир.
Он, в общем-то, может катиться к черту, когда рядом вторая часть меня. Лучшая часть, совершенная, обладающая всем тем, чего мне недостает. Это нормально. Так же нормально, как хотеть коснуться его в ответ. Взгляд сам собой падает на его губы, и я смотрю на них неотрывно столько, сколько могу, чтобы не выдать себя. Как мне кажется.
Пальцы крепко сжимают его плечо, и я совсем перестаю слышать музыку, глухо доносящуюся из-за стены, шум машин сливается во что-то непонятное, и я слышу только его голос. Слепо следуя за ним, как за флейтой гамельнского крысолова. Сердце вот-вот выскочит из груди - так много я чувствую и так ясно чего хочу.
Это не может быть неправильным, правда?

+1

5

Эмерик говорит, что всё в порядке, но я знаю, что это не так. Он всегда старается сделать вид, что не произошло ничего важного или страшного, у него всегда всё в порядке, даже когда очень больно. Так что, когда Эм произносит эту фразу, я никогда не верю и оказываюсь прав. У меня с собой нет даже влажных салфеток, чтобы стереть с него прикосновения этих мерзких чужих пальцев, этого долбанного обдолбанного. Даже не замечаю, как глажу брата по голове, свирепо дырявя взглядом стену. Не стоило, не стоило отпускать его так просто, я больше не буду совершать таких ошибок. Этот гнев обдаёт меня жаром и мне ужасно жаль.
- Ему не стоило этого делать, - если увижу ещё раз, прибью на месте, задушу собственными руками и протру их антисептиком. Эмерику нельзя нервничать слишком сильно. Не потому что это сказал какой-то медик, а потому что я не хочу, чтобы ему приходилось переживать. То что происходило сейчас - насилие. Здесь чувствуется прохлада ночи, ярким контрастом с жаром внутри бетонной коробки, где сотни дел заливают в себя самый дешёвый виски с колой. Мой виски так и остался на барной стойке и, скорее всего, его уже выпил какой-нибудь подросток, такой же как я, но не такой как Эмерик. Так волнуюсь, когда он утыкается в мое плечо, как если бы мою душу вывернули наизнанку, как если бы мы задумали что-то дерзкое и неправильное. Ограбить кабинет химии или что-то такое. За такое потом влетает, а у старших я всегда на плохом счету - худший из братьев, заводила и шут, совратитель и змей. Это со мной Эмерик впервые закурил, попробовал алкоголь, со мной он впервые сбежал из дома посреди ночи. Все что он говорит - правильно. Только я могу к нему прикасаться так, как прикасался этот мудак, потому что только я знаю, что его тело как произведение искусства. Такой хрупкий и ранимый. Успокаивающе глажу его шею, пока он смотрит на мои губы, а я не могу сказать ни слова. Потому что тоже смотрю на его губы и пытаюсь вырваться из этого  момента острого напряжения, когда, кажется, ты либо поступаешь правильно, либо упускаешь момент раз и навсегда. Непростительно. Звуки музыки становятся всё тише и тише, басы заглушаются тяжёлыми ударами сердца.
- Поцелуй меня, - это вылетает само собой, мне даже не приходится задумываться. Кажется очень естественным, если сейчас он меня поцелует. Все встанет на свои места - я заберу его тревогу, он заберёт мой гнев, всеобщее равновесие. Это правильно, так и должно быть, иначе быть не может. Иначе не могу я.
- Поцелуй меня, Эмерик, - повторяю для его уверенности. Эмерик тушуется, я вижу его робость и сомнения - правильно ли это? Можем ли мы? Мы можем, мой дорогой  близнец. Мы можем все, что захотим. Ты не такой как все, а я как ты. Когда его губы касаются моих - неумело, застенчиво, во мне что-то ликует и я думаю, что Эмерик мой. Мало этих губ, этого поцелуя, мало близнеца, и я забираю инициативу к себе. Это будет моя ответственность - обхватываю его лицо ладонями и продолжаю целовать, прижимаясь губами, шумно втягивая воздух носом. Его кожа бархатистая как бок румяного персика, покрытого мягким пушком, в голове у меня все кружится, хотя глаза полностью закрыты. Я целую его запретно и сладко, прижимая  затылком к стене, мне жарко, сердце выпрыгивает из груди. Кажется, мы вот-вот станем одним целым - чувствую его тело как свое собственное, не понимаю, у кого из нас сводит горло. Все прекращается в тот момент, когда металлическая дверь  своим  ржавым скрипом оповещает нас о новых зрителях. Если это снова тот урод, я готов размозжить его мерзкое лицо прямо сейчас, но прежде чем отстраниться широко распахиваю глаза, встречаясь взглядом со взволнованным близнецом. Поворачиваюсь медленно, запуская руку в карман за кастетом, чтобы урыть того умника, но, к моему удивлению, это всего лишь Даг и Эйлин - должно быть, компания нас потеряла. Оба стояли с ухмылками, Эйлин держала Дага за рукав и шептала что-то вроде: "Я же говорила", не знаю, мне плохо слышно. После длительного молчания, Даг наконец-то выдаёт:
- Шок-контент.
- Шок-контент это история твоего браузера, Даг, - показываю ему средний палец, Эйлин начинает смеяться, - а наша любовь выше всей этой фигни.
- Ах, ну Ваше Высочество. Не соизволите ли продолжить веселье в нашей аморальной компании?

+1

6

Горячо, правильно, цельно. От напряжения сводит все внизу: чувствую, как Доминик прижимается ко мне, и инстинктивно подаюсь бедрами вперед. В голове мутно от нас двоих, все сливается до его имени. Доминик. Держать его во рту, не отпускать, чувствуя себя в безопасности. Плевать на стену, в которую больно упирается затылок, плевать на шум улицы и любые условности. Он здесь, мой, и ни один ублюдок больше не посмеет коснуться меня.
Мне очень жарко, но я не хочу, чтобы это мгновение прекращалось.
Огромным усилием воли заставляю себя закрыть кран, стряхивая с лица пальцами капли воды. В душевой душно, и я открываю дверцу кабинки, тут же ежась от холода. Реакции тела очевидны, воспоминания слишком свежи в памяти. Он был так близко – это сложно забыть.
Когда нас застукали за таким неправильным и постыдным, не знаю, что я ощутил больше – стыд или разочарование. Такие моменты бывают лишь раз, и я думаю, что такого же у нас больше не будет. И досадно, и странно. Наши тела – продолжение друг друга, и сегодня в тесных джинсах я, определенно, чувствовал не только себя. Выдыхаю, упираясь лбом в пластик кабинки. Ему нравится быть в центре внимания. Нравятся эти шутки, нравится держать ладонь на моем колене и выше, показывая, кому я принадлежу. Не только сегодня – всегда. Он остроумен, умеет отвешивать колкости за двоих, я же просто следую мрачной тенью, куда бы он ни пошел. Тем не менее, между нами нет обид – мне не обломно посидеть у подножия трона. Мы ведь одно, какая, в сущности, разница?
Это не может быть неправильным и порочным. Только не с ним. Его это забавляет, ему это дает очков перед всеми другими. Надо же, кто-то не просто трахается в загаженной кабинке клубного туалета. Братья-близнецы сосутся на заднем дворе! Куда там Дагу с его историей про случайный отсос под столом. В нашем поведении есть что-то высокое, с духом свободы и бунта, то, что всегда жило в Доминике в больше степени, чем во мне. Даже больше: он всегда был смелее, чем я.
И, наверное, именно поэтому я торможу, пытаясь отдышаться в душевой, хотя по коже давно бегут мурашки от холода. Вытираюсь осторожно, стараясь себя совсем не касаться. Слишком хочется углубить прикосновения, представляя то, о чем даже думать бы не следовало. От раздираемых меня противоречий в пору бы поехать крышей основательно, так нельзя. Трогать его – то же самое, что и трогать себя самого, но приятнее. Мне не выбросить из памяти это горячее ощущение его тепла между бедер. Я не знаю никого другого ближе, чем он; при мысли о том, на что мы оба способны, кровь приливает к щекам. Очень стыдно, должно быть, но в большей степени страшно. С трудом натягиваю белье, которое сразу же кажется невообразимо тесным.
В нашей комнате темно и тихо. Предки на даче, мы предоставлены сами себе. За окном скоро вступит в права рассвет, и в сонном полумраке серого утра я вижу на кровати силуэт брата. Словно это я лежу там, на кровати, бесстыдно-прекрасный и такой родной. Тихо сглатываю, чтобы не выдать себя. Знаю, что Ник не спит, но не могу заставить себя первым заговорить с ним. В горле комок. Боюсь, что он начнет обсуждать произошедшее этой ночью, и мне очень, почти нестерпимо беспокойно от этого. Шагаю босыми ногами вперед, радуясь, что погас прямоугольник света за моей спиной, скрывая мое постыдное напряжение.
Подкрадываюсь к кровати и тихо ныряю под одеяло. Доминик совсем рядом, я чувствую тепло его тела и слышу дыхание, хотя он лежит и спиной ко мне. Похоже на пытку.
Если бы нас не отвлекли в тот момент, я мог бы коснуться его смелее. Прижать к себе крепче, так, как не прижимал никогда и никого. У него мягкие и теплые губы, и мне бы чертовски хотелось укусить его, если бы доставало смелости. Пройтись по губам кончиком языка, дразня, оттягивая сам момент поцелуя. Чтобы потом наконец поцеловать его снова, нырнуть с головой омут, куда он утащил меня первым; куда я сам шагнул, повинуясь его просьбе, не в силах сопротивляться и отказать.
От желания хочется зашипеть. Дыхание становится более частым, а тело брата кажется теперь еще ближе. Совсем близко, достаточно лишь прижаться к нему. Я бы завыл, если бы меня никто не услышал. Вместо этого же осторожно переворачиваюсь на другой бок. Шум собственного дыхания почти оглушает меня, с ним бы поспорил только стук моего сердца – кажется, эти звуки разносятся эхом по всему дому. Ужасно стыдно. Даже не могу объяснить, толком, почему: мы ведь одно, в этом нет ничего такого. Или я стыжусь того, что стыжусь, не знаю, получается какая-то ерунда. Он разобрался бы в этом гораздо лучше, если бы знал, о чем я сейчас думаю.
- Ненавижу засыпать ночью.
На мгновение я забываю, как нужно дышать. Это неудивительно – близнец всегда знает, что у меня в голове. И знаю, что в этой пустой фразе куда-то в пустоту, даже не в мою сторону, просьба. Обнять, как я делаю это обычно, когда ему страшно, как всегда забираю его страхи, чтобы он мог спокойно засыпать прямо в моих руках. Я медлю. Не могу сделать вид, что не услышал или не понял, не могу прикинуться спящим – это было бы настоящим предательством. И понимая, что не могу предать брата, лучшую часть себя, я послушно переворачиваюсь обратно на другой бок. Прижимаю его к себе, как могу, стараясь соблюдать максимальную дистанцию, чтобы не прижиматься бедрами слишком близко. Любое неосторожное прикосновение будоражит воображение.
- Так лучше? – спрашиваю хрипло и зарываюсь носом в его темные волосы.
Он пахнет табаком и собой. Расстояние между нами предательски сводится на нет, а внутри меня все отчаянно воет.

+1

7

После шумного клуба в доме, кажется, слишком тихо. Эта тишина не успокаивает, а вызывает тревогу, я к ней не привык. Хуже всего то, что сейчас нам придется лечь спать и отключиться на несколько часов, это несколько часов в беспросветной тьме без Эмерика. Иногда я боюсь, что к моменту пробуждения он исчезнет, как мираж, или умрёт. Очень боюсь, что когда-нибудь он умрет, пока я буду спать.
После клуба чувствую упадок сил и хотя идея сна вызывает во мне отвращение, делать больше ничего не хочется. Даже чистка зубов даётся с трудом и я спешу раздеться, чтобы завернуть свое уставшее тело в прохладу хлопковой простыни. Лежу, смотрю в щель между занавесками и пятно уличного фонаря, чей свет пробивается в комнату, ложась на полу тонкой линией. Жду Эмерика, как утопающий жаждет спасения, без него мне вообще не уснуть и, кроме того, мне снова хочется, чтобы он меня поцеловал. Это успокаивает ещё больше, чем объятия. Тревога, такая неприятная, визжащая в голове ночная тревога, от которой я прячу голову под подушкой, но вскоре начинаю задыхаться и снова ложусь нормально, продолжая выжидать брата. Лежу на животе, обнимая подушку, потом переворачиваюсь на бок, изучая серую стену перед собой. Все это время мне ужасно не хватает ощущения тёплого тела рядом, страшно и жутко, и как в детстве мне кажется, что нечто зловещее прячется под кроватью. Такой глупый, ведь все самое зловещее кроется во мне. Дождался. Слышу, как Эмерик заходит в комнату и спокойно вздыхаю, его присутствие не спутать ни с чьим другим. Я никогда и никому не рассказывал, как на самом деле боюсь спать в одиночестве, потому что для шестнадцатилетнего парня это слишком глупо. Последние секунды одиночества кажутся самыми невыносимыми и горло начинает болеть от спазма, у меня пропадает голос. Когда теплая спина прижимается к моей, спазм резко отпускает, голос возвращается и я неловко всхлипываю, тут же делая вид, что прочищаю горло.  И после добавляю:
- Ненавижу засыпать ночью.
И тогда Эмерик обнимает меня, а я ведь даже не рассчитывал на такое великодушие. Будь благословенен, мой дорогой брат. Его теплое дыхание на затылке и я прижимаюсь крепче, чтобы между нами не осталось тревожащего меня пустого пространства. Чувствую, как его стояк упирается мне между ягодиц и накрываю пальцы Эмерика на моем плече ладонью. Он не должен пугаться этого, я чувствовал такое и прежде - бывало, когда он засыпал. В голову сразу идёт наш поцелуй и то, как он подался навстречу, как горячи были его губы и язык. Когда вспоминаю детали и представляю то, что мог бы сделать дальше, низ живота сладко сводит. Теперь мой страх сменился возбуждением и я представлял лишь то, как Эмерик мог бы поцеловать меня снова. Что я сделаю тогда? Много чего.
- Эмерик, - шепчу, чтобы не разбудить близнеца, если он спит, хотя по дыханию слышу, что нет, - ты спишь?
И прежде, чем он успевает ответить, я переворачиваюсь на другой бок и вижу пару открытых глаз, точно таких же, как у меня. Свет из окна оставляет на его щеке серебристый отклик, а другая половина лица кажется совсем тёмной, непроницаемой.
- О чем ты думаешь? - подкладываю его ладонь под свою щеку и мерно вдыхаю запах кожи, который будоражит ещё сильнее. В голову невольно закрадываются фантазии о том, как этой же рукой он гладит меня... ну, там. Не могу произнести это вслух и облизываю пересохшие губы, ожидая ответа Рика.
- Не могу забыть то, что было вечером.
Сердце бьётся чаще, когда слышу его глухой голос. Он говорит не шепотом, хотя и не своим обычным тоном - получается хрипло. Я сглатываю, а потом думаю, что получилось слишком заметно и решаю ответить:
- Я тоже. Поцелуй меня ещё раз, - смотрю на Эмерика внимательно, пододвигаясь ближе, и  закидываю ногу на его бедро. Мы лежим настолько близко, что наши грудные клетки прижаты друг к другу, а мой член упирается в его живот. Раньше такого не бывало и мне страшно, но, больше всего на свете, сейчас я хочу, чтобы Эмерик поцеловал меня снова.

+1

8

Мой, казалось бы, незаметный всхлип раздается в тишине дома так отчетливо, что щеки обдает жаром. Теплая же щека брата теперь под моей ладонью. Так привычно и тепло, в безопасности и спокойствии - что еще нужно? Но сердце бьется с бешеной скоростью, норовя вырваться из груди. Хорошо, что я не пил этой ночью – алкоголь делает меня более развязным и менее осторожным. А сейчас я просто стараюсь лежать, не шевелясь, словно бы боясь спугнуть брата, так бесстыдно прижимающегося ко мне. И боясь, что каждое новое прикосновение принесет мне сладкую пытку.
Мы смотрим друг в друга, глаза в глаза, порождая бесконечную рекурсию смотрящих Эмерика и Доминика в лужицах блестящих в темноте глаз. Почти соприкасаемся носами, теплое дыхание касается кожи, вызывая бегущий по позвоночнику холодок. Я признаюсь в своих самых страшных грехах, в мыслях о том, что не могу забыть и выбросить из памяти. То, что было порывом, всплеском эмоций, которые я длительное время успешно сдерживал внутри себя.
Он громко сглатывает, вызывая во мне еще один вихрь мучительного желания, сосредоточенного внизу живота. Мы становимся еще ближе, теперь настолько, что прижаться еще теснее друг к другу мы сможем, только если… Теперь и я сглатываю так же громко. Только если сольемся, станем совсем одни, вырывая друг из друга протяжные стоны в тишине нашего пустующего дома. Это так волнующе и естественно, что даже не сопротивляюсь, когда он закидывает свою ногу мне на бедро, и накрываю ее своей ладонью. Она совершает путешествие вверх, оглаживая его, ощущая мягкую и теплую кожу под подушечками пальцев. Прикосновения к Доминику – лучшее тактильное ощущение. Дышу неровно и часто, пульс отбивает ритм у меня в голове. Его слова отдаются там эхом.
Он хочет еще! Во рту моментально пересыхает, и я боюсь, что это не лучшая площадка для поцелуев, но порыв близнеца так воодушевляет меня, что я подчиняюсь.
Я привык следовать за ним. Слушать, что он говорит. Принимать его взгляды, потому что они – нужные и правильные. И когда я сам запутался и испугался, мне очень важно знать, что брат не сомневается в наших действиях. Поцелуй выходит длинным и тягучим. Поначалу снова неуверенный: я боюсь, что он вдруг может оттолкнуть меня, передумать. Он никогда бы не стал надо мной смеяться, но в момент предельной уязвимости я начинаю бояться всего на свете. Остаться не нужным ему. Остаться без него. Ужасно. Закрываю глаза и углубляю поцелуй, чувствуя, как касаются друг друга наши языки.
Неосознанно я подаюсь бедрами вперед, отираясь об его плоский живот, и чувствую, как и его член скользит по мне, оставляя влажный след выделившейся смазки. Рука бесстыдно касается его бедра, но я пока не рискую перешагивать эту незримую черту. Как раньше уже не будет, это очевидно, но пока я не определился, пугает меня это или нет. В голове только его имя. Его лицо – такое же, как и мое собственное – его руки, мягкость прикосновений и то, от чего так горячо внизу. Мы целуемся и целуемся, пока не заканчивается кислород. Напоследок я кусаю его за губу. Несильно, мне просто хочется ощутить и понять, как это, хочется чуть-чуть подстегнуть его к каким-то дальнейшим действиям, потому что сам я слишком боюсь быть смешным и опрометчивым. Но я знаю, что хочу чего-то еще, мне мало этого поцелуя, я хочу забрать его целиком, касаться его везде, так, чтобы ему было приятно.
Отдышавшись, закусываю собственную губу и испытующе смотрю в отражение собственных глаз. Не понимаю, жарко мне или холодно, по телу бегут приятные мурашки. Ощущение какой-то невесомости, нереальности происходящего. И единственное настоящее здесь – это он, мой собственный брат, как всегда более развратный и смелый. Неужели ему не страшно?.. Бедра сами толкаются вперед, совсем неосознанно, и я снова чувствую жгучий стыд. Глушу в себе несдержанный стон, который превращается в сдавленный вскрик сквозь поджатые губы. И чтобы хоть как-то успокоиться, спрашиваю:
- Тебе нравится это? – снова покачиваюсь, позволяя его члену тереться об мой живот. – Когда я… делаю так?
От страха и смущения голос куда-то пропадает, и я неловко замолкаю, опуская взгляд. Пусть он рассудит, правильно это или нет. Он единственный, чьим ощущениям я доверяю так же, как своим собственным.
Он - больше, чем все во мне.

0


Вы здесь » Lost soul » come what may [прошлое и будущее] » is this love?